You are currently viewing <strong>ЦЫГАН</strong>

ЦЫГАН

Поселился в станице цыган со своею семьей и задумал подружиться с богатым казаком. «Все, глядишь, иной раз из беды выручит», — думал он.

А тут, кстати, и случай подходящий приспел: сын у него родился.

Вот он и пошел к богатею, шапку снял перед ним и низенько поклонился.

— Будь отцом-благодетелем, добрый человек, окрести у меня мальчишку, — говорил он, не переставая кланяться.

Понравились богатею эти поклоны, и пошел он в кумовья к цыгану.

Прошло после крестин три дня, наведался цыган к богатею, а тот в саду около ульев возился.

— Здоров, дорогой куманек, помогай Господь работать! – весело проговорил цыган.

— Спасибо, кум, — ответил казак. – Ну, как поживает мой крестничек?

-Что ему делается: скачет – прыгает!

— Ну?! – удивился и не поверил казак. – Ведь ему всего-то отроду три дня…

— А что ж из того? У нас дети растут быстрее травы, дорогой куманек.

«А, пожалуй, и верно, — подумал казак, — ведь цыгане – народ особенный»…

А цыган продолжал:

— И такой-то мальчуганчик вышел славный: полненький, розовенький, точно яблочко румяное, и все лопочет, и все лопочет…

— Что же он лопочет?

— А господь его ведает, нешто разберешь? Орет во все горло: «Дай миеду, дай миеду». А что такое этот самый «миед» — и не поймешь!

— Эх, чудак-человек! – воскликнул казак. – Да ведь мальчик медку захотел покушать! Ах, господи, боже мой…

Выломал он сот, положил в ведерко и подал цыгану.

— На вот, отнеси ему – пусть кушает на доброе здоровье…

— Спаси тебя Христос, — сказал цыган. – Пойду, заткну глотку медом твоему крестничку…

Ушел он, а казак раздумался о цыганской породе: «Ишь, народец какой: гляди, мальчишка через год-другой уже и помощником отцу будет, не то что у нас: когда-то его выкормишь, выходишь, да когда он вырастет… И столько-то с ним маеты наберешься!»

Поел цыган мед и на другой день явился к куму, но уже с большим ведром.

— Здорово, милый куманек!

— Будь здоров и ты, — отвечал казак, поглядывая на ведро. – Ну, как крестничек поживает?

Цыган и рукой махнул.

— Эх, кум, и не спрашивай: это не крестник, а наказание господнее, вот что я тебе скажу!

— А что такое?

— Да как же, кум! Ведь с утра до вечера орет и орет: «Дай меду-ду-ду!» А что это за штука и не разберешь…

— Неужели же не догадался, кум, что мальчик медку просит?

— Вот тебе крест-образ, куманек, не догадался!

Опять наложил казак меду в ведро.

— На, кум, — сказал он. – Пусть кушает крестничек…

— Истинный ты благодетель, куманек, — проговорил цыган и побежал домой.

«И хитрая бестия этот кум! – подумал казак. – Ведь этак-то он весь мед перетаскает у меня. Постой же, приятель, я тебя ублаготворю!»

И в тот же день перевез он пчел в степь на пасеку, а один улей с самыми злыми пчелами пристроил на яблоне и ждет цыгана.

А тот через три дня притащился снова и уже не ведро, а цыбарку, из которой лошадей поят, принес.

«Эк разлакомился!» подумал казак.

— Жив ли мой крестник? – спросил он.

-Эх, кум дорогой, — вздохнул цыган и чуть не заплакал. – Кажется, мне одно остается: завязать глаза, да бежать куда попало!

— А что такое случилось?

— Помилуй, благодетель, твой крестник бунт устраивает! С утра и до самой поздней ночи только одно и вопит: «Дай медочку!» А я разве знаю, что такое значит «медочек?» Если сказать медь, то как будто бы и не похоже…

— Ну, что там не похоже! – засмеялся казак. – Меду просит крестник. Только вот что, кум: мне некогда, а ты уж сам выломай столько сотов, сколько тебе угодно будет. Возьми лестницу и полезай на дерево, но смотри, в случае чего не ругай пчелок: грешно, ведь они божьи работницы.

Обрадовался цыган: «Вот, мол, когда я до меда дорвусь: своя рука – владыка!»

Приставил лестницу к яблоне и полез.

Начал он добираться до улья, а пчелы так и кружатся вокруг него, жужжат. Он же отмахивается от них рукой, приговаривает:

— А ну вас, пчелки, к богу! Кши, кши, милые пчелки!

А как начали пчелки жалить его и в голову, и в лицо, и в руки, не вытерпел он и стал ругаться:

— Чтоб вас черт побрал! Кши, нечистая сила, угомону на вас нет!

И не до меду тут уже было, впору самому поскорее слезть с дерева. Стал он спускаться, не смотрит вниз и все от пчел отмахивается. Казак же тем временем принял от дерева лестницу.

Спустился цыган до пол дерева, хотел поставить ногу на лестницу, думая, что она по-прежнему стоит на старом месте, сорвался и загремел вниз. Цыбарка попала ему под бок, и почти в лепешку смял он ее.

— Ой-ой! Ох, господи! Ох, владыко милосердный! – завыл он и подняться с земли не может.

Побежал к нему казак.

— Что с тобой, куманек?

— Ох, кум, упал я, сорвался с дерева…

— Вижу, что упал, да как тебя угораздило-то? Уж не ругал ли ты пчел?

— Ох, кум, грех на моей душе – ругал… Ох, господи…

— Эх, говорил же я тебе: не ругайся! Не послушал – сам виноват…

— Вижу, кум, что сам виноват, но зачем же лестницу от дерева ты убрал?

— Да разве же я убирал ее! Я и близко не подходил к ней. Может быть, она сама ушла…

Волком посмотрел цыган на казака, поднялся и пошел домой, и охая, и прихрамывая.

Как-то поставил цыган на ночь в реке крючки и поймал большого сазана. Взвалил его не плечо и поспешил домой.

«Вот-то обрадуются жена, дети», — думал он дорогой.

Проходил он мимо станичного правления и услышал, что кто-то зовет его. Посмотрел – атаман станичный с писарем стоят у раскрытого окна.

— Эй, цыган, остановись на минуту! – крикнул атаман.

— Чего изволите, господин атаман? – спросил цыган, а в душе уже заранее попрощался со своим сазаном: — «Эх, пропала моя рыбка – сожрут ее проклятые хапуги».

— Что это, — говорил атаман, — кажется, господь тебе добычку послал? А?

— Послал, господин атаман, — отвечал цыган, а сам норовил дать тягу.

— Если послал, — продолжал атаман, — то где же твоя совесть делась?

— Ах, Карп Данилович, — сказал писарь, — кого вы про совесть спрашиваете? Ведь известно, что цыган свою совесть давно потерял…

Больно было цыгану слушать такую напраслину.

— Зачем обижаете меня, господин писарь, — сказал он. – Совесть у меня цела, и я угостил бы вас сазанчиком, да беда моя – плохо я живу, нет у меня ни маслица, ни других приправ, самое главное — нет чихиря…

— Об этом не беспокойся, мой дружочек, — засмеялся атаман. – Ступай к своему куму-казаку и скажи ему, чтобы он распорядился на счет закуски, чтобы уха была, да и жареное, а мы скоро будем…

— Слушаюсь, господин атаман, — отвечал цыган, а сам чуть не взвыл. Но делать нечего: атаман – начальство, и ублажать его, хочешь – не хочешь, приходится.

Пришел он к куму, бросил сазана на лавку и передал распоряжение атамана. А кум и рад: такой важный гость у него будет.

Засуетилась жена казака и живо закипело дело у нее в руках: изжарила она сазана, ухи наварила, накрыла стол и ждет гостей.

А гости уже входят в хату.

— Рады не рады, а принимайте, — говорит атаман посмеиваясь.

— Помилуйте, господин атаман, — воскликнул хозяин, — за особое удовольствие почту.

— Милости просим, дорогие гостечки, — говорит хозяйка.

— Милости просим, — бормочет цыган, а в душе называет атамана и писаря обжорами.

Сели гости за стол, выпили чихиря и принялись за сазана, а цыган не садится.

— Ты чего же? – сказал ему атаман. – Садись…

Но цыган стал ломаться.

— Помилуйте, — сказал он, — как можно с такими важными особами…

— Э-э, брось это, — перебил его атаман. – В хорошей компании можно и без чинов.

Сел цыган и приналег на чихирь и сазана, а писарь, подвыпив, стал расспрашивать его, как он рыбу поймал.

— Ты каким же это средствием заполучил добычу? – спросил он. – На крючок, видно, попалась?

Цыгану не до разговоров: он полон рот сазаниной набил и жевал с трудом, а когда он прожевал, хлебнул чихирю и сказал:

— Сазана я не ловил, а подарил его мне речной дух. За твою, говорит, добродетель, Сидор, благословляю тебя рыбой…

— Ну, полно тебе врать-то! – засмеялся атаман.

— Да, — подтвердил писарь, — от речного духа не получишь! Хе-хе!

— А я так полагаю, господа, что и речного духа нет на свете, — сказал хозяин.

— Не скажи этого, дорогой куманек, — проговорил цыган. – Я и сам раньше не верил, а пришлось поверить. И одно жаль, что я цыганской породы, а будь я русской – быть бы мне богачом…

— Как так, кум?!

— А вот как: дал мне дух сазана и спрашивает: «Хочешь, Сидор, посмотреть на одну штучку?» — «Отчего же, говорю, не посмотреть?». И показал он мне столько золота, что и в большой котел не заберешь. Я было хотел набить им карманы, да он не позволил. «Этот клад, говорит, положен казаком, казаки и должны взять его. А ты, если хочешь, бери вот эти камни». И показал он мне самоцветные камни… А на что они мне? «Я не девчонка, говорю, чтобы играть этими камешками». – «Ну, говорит, дело твое. Ступай себе домой, а ежели понадобится рыбки, то приходи, но помни – приходи до петухов, потому что, как только прокричат они, мне уж надо прятаться в воду…» И, уходя, взял я один камешек да потерял дорогой…

— Эх, дурак, дурак! – воскликнул писарь. – Да знаешь ли, что эти камни дороже золота! За одну горсточку их можно всю станицу купить. Эх ты, чудородие эфиопское, и больше ничего!

— Ну, ладно, что попусту ругаться, — сказал атаман. – А ты вот что, Сидор… того… как тебя по батюшке величают?

— Поликарпычем, господин атаман…

— Вот что, Сидор Поликарпович, укажи нам это место где золото лежит? А?

— Отчего же? Я с милой душой готов, потому что могу вызвать речного духа, но только есть одна закавычка.

— А какая?

— Да, видите ли… Дух просил меня, чтобы я принес ему окорок, штуки три кур, да пшена пол пуда…

— Это же на что ему?

— «Надоело, — говорит, — Сидор, есть рыбу – хочется мясного…» Ну я, признаться, пообещал ему доставить, да только где же я возьму? В доме-то у меня беднота… А если я приду без окорока, то быть беде.

— Ну, это дело поправимое, — сказал кум, — все это я могу дать. Жена, приготовь там все, что требуется. Только, смотри, кум, чтобы твое слово было верно.

— Мое слово золото, — отвечал цыган.

Взял он окорок, пшено, пару кур и сказал:

— Ну, вы, господа, посидите, я пойду ублаготворю духа – пусть ест: сытый-то он добрее будет. Потом за вами приду…

Отнес он свою добычу домой, а вечером опять пришел к куму.

— Ну, господа, — сказал он компании, — идем, только уговор: песен не петь и не ругаться – дух этого не любит.

Пришли на речку. Посадил он трех приятелей на берегу около камышей.

— Вы сидите и ждите, а я пойду вызывать духа, — сказал он, сел на каюк, проплыл вверх по реке и пристал к берегу. Набрал он толстых палок, камней, накинул на себя простыню, которая была спрятана у него под бешметом, и стал подходить к тому месту, где оставил кума, атамана и писаря.

Увидели его приятели и испугались.

— Дух, — прошептал кум и задрожал.

— А почему он белый? – спросил писарь, щелкая зубами.

— Должно быть, так полагается, — проговорил атаман, посматривая, в какую бы сторону дать ему стрекача. – Смотрите, братцы, не робейте… Ишь, остановился.

Вдруг что-то с шумом пронеслось в воздухе, и толстая палка ударила писаря.

— А-а… Ах, батюшки! – взвыл писарь, хватаясь рукой за бок. – А-ах, родимые!

— Не кричи! Что разорался? – сердито сказал ему атаман, но тотчас сам почувствовал сильный удар в спину. – Ах, чтоб тебе провалиться в преисподнюю! – вскричал он, вскакивая и собираясь бежать.

— Караул! – завопил кум, которого что-то хватило очень больно по голове. – Бежим, братцы! И кинулся он в камыши, а за ним – атаман и писарь.

Притаились они и ждут, что дальше будет.

 А дух подошел к камышам и, как голодный волк, принялся выводить заунывным голосом:

— Ау-у-у-у… ау-у-у.

— Ишь, развылся! – прошептал атаман. – Видно, цыганская образина чем-нибудь не угодил ему, вот он и срывает на нас свое зло…

— Анафема, — сказал кум, ощупывая шишку на голове.

— А знаете что, господа, — зашептал писарь. – Ведь дух-то до петухов будет караулить нас, и давайте обманем его: начнем кричать по-петушиному, он подумает, что настало утро, и уйдет.

— Ты кричи петухом – у тебя голос звонкий, — сказал атаман писарю, — а я буду курицей кудахтать.

— А я по-собачьи стану лаять, — проговорил кум, почесывая на голове шишку. – Может, он и собак тоже боится. Ну, начинайте братцы.

— Ку-кареку-у-у! – затянул писарь действительно звонким голосом.

— Куд-кудах… куд-кудах! – надрывался атаман.

— Гав-гав… гав-гав! — заливался кум.

А дух перестал выть, изловчился и пустил в камыши палкой, которая угодила атаману по шее. Потом полетели в камыши и камни.

И, как звери, стали шарахаться приятели, то в одну сторону, то в другую, увязая по колени в тине. А камни и палки продолжали лететь на них. И до рассвета гонял их дух по камышам. Наконец атаман совсем потерял терпение и пошел на отчаянность.

— Что это такое, в самом деле?! – вскричал он. – Когда же конец будет?! Идем, братцы, нас трое он один. Все равно семь смертей не бывать, а одной не миновать!

— Идем! – крикнул писарь, а кум тяжело вздохнул.

— Вот если бы ружье было при такой оказии, — проговорил он.

— Ну, братцы разом! – сказал атаман. – Ура-а!

— Ура-а-а! – подхватили писарь и кум, выбираясь из камышей.

А дух сдернул с себя простыню и без оглядки побежал в станицу.

Выбрались из камышей приятели, все облепленные тиной, и не было видно на них, что называется, ни кожи, ни рожи.

Осмотрелся атаман – духа нигде не было.

— А-а… — проговорил он и засмеялся. – Видно, испугался молодецкого «ура».

— И задал лататы! – подхватил писарь, заливаясь смехом, задергал бородкой, на которой закачался кусочек глины, прилипшей к волосам.

— Не выдержала нечистая сила дружного натиска, — проговорил кум, ощупывая на голове шишку, которая все увеличивалась и увеличивалась.

— Однако же он погонял нас изрядно, — заметил атаман, осматривая свою запачканную черкеску.

— Что ж, — возразил писарь, — ночью кого угодно можно испугать, если начать палками да камнями швырять.

— Да, — подтвердил кум. – Другое дело, если бы он поступил по-благородному, а то – что это такое: ни слова не говоря, бац палкой! Однако, куда же девался кум-цыган? – проговорил он задумчиво.

— А кто ж его знает, — отозвался писарь, — может, дух открутил ему голову…

— Э-э, — возразил кум, — не говорите этого: цыганская порода хитрая, не даст себя в обиду. А что, господа, как вы думаете: уж не цыган ли выкинул эту шутейку? А?

— Не думаю, — сказал атаман, — потому у цыгана ума на это не хватит, а потом, и хвоста рыбьего у него нет.

— Действительно, — поддакнул писарь, хотя и не видел хвоста у духа. – Тут не цыганом пахнет, тут дело, по моему мнению, касается водяного царства.

— Хм… хм… — произнес кум и подумал: «Врете вы оба. А я так полагаю, что это куманек, чтобы он издох, за сазана отомстил нам».

А заря уже начала заниматься, становилось все светлее и светлее.

— Что ж мы, господа, стоим? – воскликнул атаман. – Пора и до дому, пока бабы еще не погнали скотину на степь, а то будет стыдно идти…

И все трое не пошли, а кинулись бежать домой, пробрались в свои хаты и при помощи своих ругавшихся жен обмылись, обсушились и легли соснуть часок-другой.

Выспался кум и отправился проведать цыгана. Вошел в хату и увидал его лежащего на кровати; голова его была обмотана тряпками, и сам он охал.

— Жив? – спросил его казак.

— Жив-то, жив, — отвечал цыган, — да не можется мне: вчера дух бока намял.

— За что же?

— Да что, кум! Окорок говорит мал, куры худые… А я тут причем? Что мне дали, то я и отнес.

Осмотрелся казак, увидел окорок, который висел на гвозде, на стене. Глянул на него: окорок оказался тем самым, который он дал цыгану для духа.

— А этот окорочек, кум, откуда у тебя? – спросил он.

— Какой? Этот, что ли?

— Да какой еще? Ведь один же окорок… Откуда он у тебя?

— А это жена нынче на базаре купила… утречком купила…

— Полно врать-то! Ведь я вижу – окорок тот самый, который я дал тебе вчера.

— Ну, кум, вижу, надо тебе правду сказать.

Действительно, окорок тот самый. Видишь ли, кум, как принес я его духу, осмотрел он его принюхал… «Что же, говорит, такой маленький? Тут мне и позавтракать не хватит»… Да как шваркнет его оземь. Ну, думаю, не пропадать же добру… Взял и принес домой… Хотел было тебе отнести, да подумал, что после того, как дух подержал его в своих лапах, ты и не притронешься к нему. Ну, а у меня все сойдет, потому наш обычай этого не разбирает.

Покачал казак головой и проговорил:

— А посмотрю я на тебя, куманек: бо-ольшая же ты скотина!

И вышел он из хаты, сильно хлопнув дверью.

А цыган весело засмеялся.

Сказку рассказывали в станицах Терской области,

записал собиратель фольклора Евгений Баранов

Добавить комментарий